Да здравствует и наша и не наша...

      Лувр

Когда часы показывают пять,
Нас начинают тихо вытеснять.

(Пора идти, пора забрать пальто.)
Сначала — из голландцев и Ватто.

Потом из Ренессанса, вдоль химер
Спускаешься в Египет и Шумер.

Всё глуше, отдаленнее века.
Обломки, лом. Глаза, бедро, рука.

Спускаешься в последнюю из ниш.
Ну, всё. Универмаг. Метро. Париж.

 

       ***
Европейцы — дети мои.
Мы вместе ушли из саванн,
Мы вместе достигли Евфрата.
Потом я остался на Волге,
А они почапали дальше.
И теперь ранним утром во вторник
На вокзале Кингс-Кросс я смотрю,
Как они вылезают из своих электричек,
Бегут к газетным киоскам,
Хотят знать про Израиль.

 

    ***
На границах языка
Я стою с моим АК.

Но сбивается язык,
Как у лысого парик.

Утром выйдешь к языку,
А его уж нет. Ку-ку!

 

        Московский мороз и парижская печать

По улицам — потоки меховые
Ушанок и ротонд.
Как странно начинаю свои дни я:
Без номера "Лё Монд".

Автобус. Я гляжу в окно: метели
Ломая, гнут бурьян.
Как странно начинать свои недели
Без номера "Марьян".

Дни тянутся — бесцветные, тупые.
Я вяну, но пока
Заметен всё еще среди толпы я
Без номера МК.

 

       ***
— Париж — это маленький пикничок.
— Париж — это, в сущности, пятачок
От Этуали до Нотр-Дам.
— Я его никому не отдам.
 

— Париж с комарами, в густом дыму.
В Париж уезжают на Колыму.
— Присвоим символы городам.
— Я его никому не отдам.
 

— Нью-Йорк, как всегда, спусковой крючок.
— Москва — это водка и коньячок.
— Париж — это то же, но двести грамм.
— Я его никому не отдам.
 

— Не видно Лондона. — Почему?
— Традиционно он скрыт в дыму.
— Тюльпан с селедкою — Амстердам.
— А Париж никому не отдам.

Париж — это свинка или бычок.
Париж — это спинка или бочок.
Париж — это, в сущности, грязь и хлам.
— Я его никому не отдам.

Париж: где был посох — прибавь суму.
Париж: мафиози идет в тюрьму —
Париж — но оправдан по всем делам.
— Я его никому не отдам.

Париж — это вырез и каблучок.
Париж — это палочка и смычок.
Париж — это в радио по утрам.
— Я его никому не отдам.

 

***
Иерархии нет; например, монархии нет.
Сто цветов, упадая на глаз, образуют свет.
Каждый цвет, рассмотрен отдельно, объявлен тьмой.
Будем вместе, черный и голубой.
Черный с желтым в воздушном пространстве: земля и злак.
Черный с желтым в когтях орла образуют флаг.
Как мы жили тогда: по-гусарски, светло, бифштексно.
Иерархии нет. Математики нет. Контекстно-
свободной нет. И другой грамматики нет.
Черный с желтым, упав на плат, образуют плед.
Математики нет: есть коричневый, желтый, красный.
Есть эпоха, что лезет в окно (Петербург). Ненастный
День. Двери с окнами входят в space, образуя room.
Туча со громом входят в дом, образуя шум.

Иерархии нет — кто объявит, что это плохо?
Есть огни, провода, диссертации. Есть — эпоха.
Здесь сильнее твоих парадигм, теорем, статеек —
Парадоксы речей, трубачей, богачей, скамеек.
Математиков нет. И других лунатиков нет.
Есть запрет. И совет, как скорей обойти запрет.
Неотъемлемо есть небо с богом и небо в звездах.
Неотъемлемо есть наука, как чистый воздух.
"Восьмиклассница" Цоя есть — через третьи руки.
Выходя за пределы своей науки,
Никогда не спрашивай: "почему?"
Туча со громом входят в дом, образуя тьму.
Семь цветов, упадая на глаз, образуют свет.
Математики нет. И другой тематики нет.

 

            Темза в Гринвиче

Сползает по листве всклокоченной,
Реке и розе вопреки,
Ночной кораблик позолоченный
Вверх по течению реки.

В пивных мелькают перья дротиков
И раздается смех девчат,
И негры-продавцы наркотиков
Снаружи выходов торчат.

Здесь монстр помятый, потный, скученный
Пьет пиво и глядит в окно.
А где-то, ко всему приученный,
Выходит мальчик из кино.

Как бюсты стянуты обновками!
Сколь стука от железных пят!
И пьяницы с татуировками 
Куплет из Леннона вопят.

В моей душе спит гей закованный,
Но мальчик - вылитый Брэд Питт!
Ты прав, товарищ мой заблеванный.
Я знаю: love is all you need.

Вперед, горнист! В конце истории
Сказать: "Спасибо, капитан:
У Гринвичской обсерватории
Чудесен твой меридиан."

 

***
Я родился и вырос в городе, где, небреженьем Бога,
Культурой заведовал Дьявол (и как это было здорово!),
Где откроешь сидюк — а оттуда торчат рога,
Где у каждого третьего — пришитая голова.

Вот моя история. Вот почему до сих пор
Я вожу по бумаге всученным им пером
Проверяя себя, не веря себе, невесело,
А не так, как вы, счастливые дети Феба.

 

***
В огромных английских парках порой садовник
Не успевает в траве пошарить, залезть в терновник,
Чтоб подобрать всех умерших кроликов или уток.
Труп разлагается; через некоторый промежуток
Всё вкусное съедено лисами и червями;
Скелет продолжает белеть, омываем дождями,
Пока окончательно не истлевает.
Понимаешь: садовник не успевает.
Однако присутствие в парке смерти и тлена
Не ощущается как измена 
Парковому искусству, но просто как перемена -
Словно листья, которые то вырастают, то опадают,
Но не как умирают, а как играют.
Так и Лондон роняет зданья, как листья - дуб.
Так теряет свою штукатурку старинный pub,
Плесень черными делает стены его, и букв
Золотых не хватает на вывеске, что above.
Так и будет стоять в ожидании, кто б купил,
Разрушающийся; красивый, как крокодил.
Понимаешь: садовник не уследил.

 

***
Мальбрук, у нас сейчас зима,
Покрыты плесенью дома,
И в гардеробах кутерьма.

Мальбрук, пойми: сейчас ты вне,
Тебе ведь легче на войне,
Там ты святой, а тут ты не.

А если ты на Пасху вдруг
Решишь вернуться к нам, Мальбрук,
Не замели б тебя менты,
Приняв твой взгляд из пустоты
За верный признак наркоты.

Давай на Троицу, Мальбрук,
Махнем куда-нибудь на юг,
И будем вместе без стыда —
Но только, право, не сюда.

Пойми, у нас сейчас зима,
Потом пожар или чума,
Метеорит, неурожай —
Не дергайся. Не приезжай.

 

                 Tring

Странное название в глуши.
Электричка не остановилась.
Тихо; на платформе ни души.
Не меняясь, что-то изменилось.

Мертвый городок лежит в пыли.
Неопознаваемые звоны
Неприятно тренькают вдали,
Как сигнал гражданской обороны.

 

***
                                  Досифей. А что сказал царь Петр?
                                 Шакловитый. Обозвал хованщиной.

— Но что сказал царь Петр?
— Назвал хованщиной.
История растет,
А мы — лишь перегной

В корнях. — Но что сказал?..
— Назвал хованщиной.
На слово нанизал —
И вдаль пошел; спиной

Повернут к нам. — Но что?..
— Назвал хованщиной.
Закрыл вопрос, за что
Убьют нас; пеленой

Покрыл потомкам зрак. —?
— Назвал хованщиной.
Приставил к гласу — знак
И сделал тишиной.