Гёте в русской культуре XX века 311

"ФАУСТ” В БЛОКАДНОМ ЛЕНИНГРАДЕ

 

Я знала это не понаслышке... Николай Александрович Холодковский, виднейший профессор зоологии, преподавал в Санкт-Петербургском лесном институте, где учился мой дед М.Г. Здорик. У нас хранился толстенный фолиант Холодковского – учебник по сравнительной анатомии позвоночных, снабженный оригинальными иллюстрациями автора: на черном фоне яркие цветные линии – голубые, красные, зеленые очерчивали все системы жизнедеятельности: кровообращение, дыхание, пищеварение. Попалась мне в руки и маленькая книжечка с трогательным названием "Гербарий моей дочери", с милыми и наивными стихами о маргаритках, незабудках, фиалках.

Вот видите, – продолжал Шафрановский. – Если профессор зоологии смог перевести Фауста, почему же не замахнуться на это профессору кристаллографии? Правда, тогда я был еще доцентом. Вернее, дважды пол-доцентом.

Как это – пол-доцентом?

Очень просто. На полставки доцента в Горном институте и на полставки в университете, а третья половина жизни проходила в странствии между ЛГУ и Горным по набережной Невы... Итак, я углубился в немецкий, в Гёте, в Фауста.

Тем временем кольцо блокады сомкнулось. Однако университет еще дышал. И Горный. Света, конечно, не было. Здания не отапливались. Студенты и преподаватели не снимали пальто. Подчас строки перевода рождались по дороге, на набережной. Путь мой проходил мимо военно-морского училища и памятника адмиралу Крузенштерну. Помню, уже в послевоенные годы курсанты, несмотря на строгие запреты, как-то ухитрялись по праздникам натянуть на бронзового адмирала тельняшку.

Проходя тогда мимо обезглавленной церкви Успения Богородицы, я не мог и помыслить, что после войны, в годы "эпидемии" фигурного катания, в ней устроят летний каток для детей...

Я брел мимо моста лейтенанта Шмидта, мимо сфинксов, Академии художеств, института этнографии... И, наконец, добредал до ЛГУ, занимающего здания знаменитых Петровских "Двенадцати коллегий", с их чуть ли не километровыми прямыми коридорами. По пути встречались согбенные фигурки людей, замотанные с головой в какие-то немыслимые шали, часто с маленькими детскими саночками. На санках стояла кастрюля или ведро с водой из Невы, водопровод ведь тоже не действовал. Чем ближе к весне, тем чаще на таких же детских санках везли покойников. Но, возможно, самое страшное, что осталось в памяти – окоченевшие трупы, лежавшие вдоль окон в самих бесконечных ледяных коридорах университета; об этих днях сохранились и мои страшноватые стихи.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)