Гёте в русской культуре XX века 312

"ФАУСТ” В БЛОКАДНОМ ЛЕНИНГРАДЕ

 

На этом воспоминания профессора не заканчивались – но, готовя к публикации фрагменты перевода Шафрановского, я нашла в его рукописи листок с кратким изложением событий тех дней и далее передаю слово непосредственно автору перевода. (Поразительно, что время подготовки этой публикации совпало не только с грандиозным праздником Гёте, но и с 55-летием со дня снятия блокады Ленинграда.)

ИИ. Шафрановский. Пояснения к моему переводу "Фауста".

В самые страшные дни блокады (Ленинград – ноябрь – февраль 1941–42 гг.) особенно мучительными были долгие, беспросветно-черные зимние вечера. Читать было невозможно – слепо мигавшая коптилка освещала лишь крохотные участки стола и зажигалась ненадолго. Быстро остывавшая железная печурка-"буржуйка" (сохранившаяся, к счастью, с 1919– 1922 гг.) скудно отапливалась комплектами дореволюционных журналов ("Нива", "Пробуждение") и деловыми бумагами (деревянных чурок было немного, и их берегли). Оставалось одно: завернувшись с головой в кипы газет, залезать в морозную кровать под морозное одеяло и там по возможности отогреваться (с тех пор надолго оставалось ощущение присутствия в себе ледяного скелета).

Для того, чтобы отделаться от постоянно сосущей и грызущей тоски о чем-то съедобном, – тоски, граничащей с умопомешательством и головокружащей дурнотой, единственным спасением было предаваться мыслям и мечтам о возвышенных материях (кристаллографии, поэзии). И вот тут на помощь приходила моя давнишняя страсть к рифмоплетству (из воспоминаний о том времени известно, сколько Ленинградцев прибегало тогда к стихотворчеству). Лично я нашел для себя чудесное средство для отвлечения и занятий в беспросветные эти часы. По военной линии (я числился ополченцем-добровольцем, хотя был временно отпущен домой) мне было приказано основательно повторить немецкий язык, с тем чтобы стать штабным переводчиком. Готовясь к этой задаче, я придумал в качестве практики перевести для себя (в стихах!) 2-ю часть Гётевского "Фауста" (она давно меня притягивала как историка науки). Перевод Холодковского казался мне бледноватым и несколько растянутым (по Н. Любимову, "Холодковский приготовил читателю суп, где листья мыслей плавают в поэтической жиже”). О переводе Пастернака тогда не было и слуху.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)