Гёте в русской культуре XX века 84

"ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ": ФАУСТОВСКИЕ КОНТАМИНАЦИИ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА И СЕРГЕЯ ПРОКОФЬЕВА

 

"Огненный ангел" Прокофьева, таким образом, существенно отличается от символистского романа Брюсова, где при помощи фаустовского архетипа расшифровывалась сокровенная тайна бытия.

Вместе с тем брюсовские Фауст и Мефистофель из XI –XII глав романа присутствуют среди героев Прокофьева, правда, выполняя иную, чем у Брюсова, функцию. Появляющиеся в двух последних картинах оперы Фауст и Мефистофель несут с собой своеобразную юмористическую паузу в напряженном действе о Ренате. Так, например, после исступленного объяснения Ренаты с Рупрехтом следует забавная сцена в придорожном трактире, где Мефистофель проглатывает нерасторопного слугу, который объявляется потом в ящике с мусородо.

Прокофьевский Мефистофель – откровенная карикатура на потрясшего будущего композитора в детстве черта-фехтовалыцика из оперы Гуно. В опере "Огненный ангел" он выглядит проходимцем и босяком, выдающим себя за дьявола, ловким фокусником, фанфароном, пошляком, чьи ужимки и злые шутки повергают в печаль мудрого доктора Фауста. Пародийность подобного решения образа подчеркнута и тем, что в нарушение всех оперных традиций Прокофьев написал для Мефистофеля не басовую, а теноровую партию. Художественно организованные алогизмы и несоответствия раскрывают комическую природу этого образа, формируют островки смеха в повествовании о трагедии одержимой женщины.

“Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драматическим искусством", – писал Пушкин. Прокофьев с полным правом мог бы повторить эту формулу поэта. “Жалость" и “ужас" обусловлены в его опере драмой страстей Ренаты, “смех" – образом Мефистофеля, в котором композитор подчеркнул шутовское начало, связанное с народной смеховой культурой, и затушевал иррационально-инфернальное.

Юмористические паузы в напряженном действии, обеспечиваемые проделками балаганного фокусника под наблюдением серьезного и печального напарника, вскрывают особые аспекты состояния мира как целого, балансирующего между трагическим и комическим полюсами. Идея трагикомедии жизни, выстраданная Прокофьевым в годы Первой мировой войны, получила выражение уже в ранних произведениях – таких, как балет по русским народным сказкам из сборника А. Афанасьева “Сказка про шута, семерых шутов перешутившего" и опера по Карло Гоцци “Любовь к трем апельсинам", и достигла метафорической глубины в опере “Огненный ангел" – за счет кардинального переосмысления образа черта. Таким образом, фаустовский архетип в опере Прокофьева не стал ни сюжетообразующей конструкцией, ни идейно-психологической основой всех изображенных событий, как это произошло в романе Брюсова. Однако пропущенный сквозь реторту народного смеха, он позволил композитору увидеть и выразить сущностную сторону бытия.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)