Гёте в русской культуре XX века 209

"ФАУСТ"

 

Аллегорическая трактовка трагедии заявлена художником уже во фронтисписе, где присутствуют все основные мотивы иллюстративной сюиты. Фигура Фауста помещена в некий метафористический пейзаж, художник настойчиво, возможно, даже излишне прямолинейно подчеркивает космические масштабы происходящего. В композицию включаются колокола и вихри планет, хор невинных младенцев и россыпи звезд. В космической невесомости парят чаша с ядом и песочные часы. Герой стоит на объятой пламенем земле, испещренной кабалистическими знаками и расчерченной на квадраты. Этот мотив еще неоднократно будет напоминать о теме пари, превращая персонажей в шахматные фигуры в игре Бога и дьявола. Если во фронтисписе художнику удается объединить разнородные компоненты в достаточно стройную, ритмически выразительную композицию, то в полосных иллюстрациях этот эффект достигается далеко не всегда. В заставке к "Театральному прологу" богиня с завязанными глазами приводит в действие не то колесо Фортуны, не то механизм театральной машинерии. Наряду с общепринятой символикой Носков использует и аллегории (не всегда удачные) собственного сочинения; например, на суперобложке появляется дерево, в его кроне проступает огромный глаз, из которого скатывается слеза. Подобные черты сюрреалистической образности не вполне вписываются в общую стилистическую концепцию книги. В некоторых листах наряду с обилием символики наблюдается явный переизбыток чисто бытовых деталей. Если у Гончарова в комнате Гретхен из домашнего антуража оставлена только прялка, то у Носкова дается полное перечисление всего реквизита героини, кроме того, в пространство интерьера вклинивается вид средневекового города.

В суперобложке изображения выстраиваются как ряд уходящих вдаль симметричных кулис. Фауст появляется здесь сразу в трех ипостасях: старца, влюбленного юноши и зрелого мужа. Кулиса с изображением Маргариты с молитвенно сложенными руками симметрично "рифмуется" с космическим звездным пейзажем. Тема театра постоянно напоминает о себе не столько в атрибутике иллюстраций, сколько в их композиционной структуре: действие как бы параллельно разворачивается на нескольких сценических площадках. Носков последовательно уподобляет себя постановщику: «Работа идет по системе Станиславского – художник, как режиссер, должен выстроить все сцены с декорациями и мизансценами героев, а потом включиться в сопереживание как актер: все на себе испытать, пережить до боли...». Однако в "Фаусте" прихотливый композиционный замысел явно преобладает над сопереживанием героям, во всяком случае не во все характеры иллюстратор вживается в равной степени. Особенно это заметно в оформлении второй части трагедии, где образ Елены, намеченный лишь в одной композиции, не получает дальнейшего развития. В работе над книгой проявилось органически присущее Носкову неистребимое чувство юмора, столь блистательно продемонстрированное им в оформлении сатир Лукиана, французских эпиграмм, испанского плутовского романа. Но в "Фаусте" подобная одновременно игривая и несколько тяжеловесная стилистика кажется не вполне уместной. Несколько странное впечатление вызывает, например, чисто юмористическая трактовка хора нерожденных младенцев во фронтисписе. Персонажи Вальпургиевой ночи превращаются в безобидных, веселых гномов.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)