Гёте в русской культуре XX века 204

"ФАУСТ"

 

В 1920-е годы многие художники книги сознательно избегали изображения кульминационных моментов повествования, делали акцент на воссоздании общей атмосферы, а не сюжета первоисточника. С середины 1930-х годов в отечественном искусстве книги возобладала тенденция подробной повествовательной иллюстрации с почти обязательными реалистическими портретами главных героев, с тщательным воссозданием бытового антуража той или иной эпохи. Подобный подход, конечно, имел право на существование, но зачастую нарушал присущую книжно-оформительскому искусству особую меру условности, превращал иллюстрацию в подобие станковой картины, не имеющей органических связей с единым организмом книги. Верный ученик Фаворского, Гончаров даже в годы самой ожесточенной "борьбы с формализмом" продолжал отстаивать право искусства на условность. В его композициях к "Фаусту" нет ни педантичной детализации, ни иллюзорной глубины пространства. Гравюры Гончарова представляют собой не только графические эквиваленты определенных сюжетов, но и цветовые пятна, тщательно соотнесенные с зеркалом набора, не нарушающие плоскостной природы книжного ансамбля. Очень выразительны предельно обобщенные заставки. Благодаря избранной художником лаконичной манере в их миниатюрное пространство свободно вмещается многофигурная композиция или панорама средневекового города. Изображение не теряет при этом своей эмблематичности.

Выбор тем для страничных композиций у Гончарова вполне традиционен: двойной портрет Фауста и Мефистофеля, Маргарита у окна; свидание в саду Марты, сцена в тюрьме. «Для второй части... – вспоминает художник, – я решил дать изображение классической "Вальпургиевой ночи", полагая, во-первых, что мне удастся изобразить рисунком то, что у Гёте изображено словом, а, вовторых, хоть один раз показать всю ту фантастику, которая переплетается у него с реальностью... Мне необходимо было изобразить сложно развивающуюся сцену, в которой отдельные образы – грифы, аримаспы, сфинкс, сирены и пр. – появлялись как философские отвлеченности, как явления, рождающиеся в результате развития философской мысли автора». Гравер признается, что именно пластическое воплощение классической Вальпургиевой ночи было для него особенно трудным как в плане перевода в зрительный ряд чисто умозрительных образов, так и в пространственной организации листа. Однако именно эта иллюстрация стала одной из самых впечатляющих удач цикла. Непросто дался Гончарову выбор темы для последней, шестой иллюстрации. В конце концов, он пожертвовал сценой, где Забота ослепляет Фауста, и остановился на предсмертном монологе героя.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)