Гёте в русской культуре XX века 50

АЛЕКСАНДР БЛОК И ГЁТЕ

 

В любом случае – читая "Тассо", Блок не мог не размышлять о русской революции. Это касается (также и прежде всего) "Фауста", упоминания о котором регулярно встречаются на страницах дневников и записных книжек в последние годы жизни Блока.

января 1918 г., в связи со "Скифами" и "Двенадцатью", поэт отмечает в записной книжке: «Я понял Faust'a. "Knurre nicht, Pudel"». Пудель – Мефистофель с его "звериным рычанием" упомянут по поводу того "страшного шума" истории, к которому прислушивается в это время Блок. 9 апреля 1918 г., в письме Белому, – вновь образ из "Фауста": «Было (в январе и феврале) такое напряжение, что я начинал слышать сильный шум внутри и кругом себя и ощущать частую физическую дрожь. Для себя назвал это "Erdgeist'oM"». 15 апреля этого же года – новая заметка в записной книжке, полемизирующая с гётевским "нептунизмом", опятьтаки в контексте восприятия исторических перемен: «"Огонь" революции (?) сушит во мне "воду" гётевских сирен ("Ohne Wasser ist kein Heil"». Символика огня и влаги знакома нам по лирике Блока, но на этот раз фоном для псе служит реальная, разворачивающаяся на глазах поэта история.

Какое место занимает Гёте в контексте восприятия Блоком революции 1917 года? Главное, что почувствовал поэт в революционных событиях – это "дух музыки" и "женственность". Оба эти понятия, как уже было показано, имеют прямое отношение к Гёте и немецкой классической литературе. Революция у Блока имеет женственный облик, но это не софийность Гёте, Соловьева и раннего Блока, а скорее агрессивная, демоническая женственность Астарты-Кибелы, которая смешивает мужское и женское начала, создавая некий "третий пол", в котором А. Эткинд увидел влияние скопчества. Дионисийский Христос из "Двенадцати", женоподобный Каталина из одноименного очерка Блока и оскопивший себя Аттис Катулла – вот образы грозной революционной женственности, низвергающей "мужские" ценности служения, труда и терпения (ср. образы рыцаря и монаха в лирике Блока). Революция – "Незнакомка".

Очевидно, что Гёте чувствовал бы себя неуютно в этом оргиастическом, эксцессивном мире. Его Фауст и Тассо и даже его сирены из "Классической Вальпургиевой ночи" – плоть от плоти того гуманизма, чью музыку так хорошо умел слушать Блок.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)