Гёте в русской культуре XX века 72

"ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ": ФАУСТОВСКИЕ КОНТАМИНАЦИИ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА И СЕРГЕЯ ПРОКОФЬЕВА

 

Как раз "зло" "внешних условий" и символизирует собой альгвазил Мефисто, вершащий свой неправедный суд над жителями Тротцбурга и Веллентротца и прикрывающийся демагогическими речами о благе герцогства. Однако, будучи правоверным марксистом, Луначарский не сомневается в том, что эти "внешние условия" будут обязательно изменены, а, значит, Мефисто посрамлен. Сцена его морального уничтожении приурочена к финалу пьесы, где он в последний раз попытался поднять толпу на анархический бунт – и потерпел поражение. Последние слова барона, которые он, согласно авторской ремарке, “шипит": “Отчаяние, отчаяние!”.

В мире, придуманном Луначарским, побеждает народная демократия – изменяются пресловутые “внешние условия”, и не остается места злу. В этой логической цепочке нет разрешения собственно фаустовского сюжета, ибо автор использует материал лишь как исходную точку для идеологической дуэли с “веховцами”. И хотя в пьесе, вопреки “веховскому” плачу, побеждает идея революционной соборности, победа эта с позиций нынешнего времени внушает мало оптимизма.

"ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ": ФАУСТОВСКИЕ КОНТАМИНАЦИИ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА И СЕРГЕЯ ПРОКОФЬЕВА

С появления великого произведения Гёте началась вторичная мифологизация образа Фауста из немецкой народной книги 1587 года под знаком именно гётевского архетипа. Иногда совмещались оба эти уровня, не исключая, впрочем, и фольклорного источника. Наметившаяся тенденция характерна и для русской литературы, сопричастной фаустовской теме.

Пожалуй, одним из первых в русской литературе прошлого столетия к мифологеме Фауста обратился Валерий Брюсов. Его скандально знаменитый роман “Огненный ангел" (опубл. в 1908), без труда расшифрованный современниками как повествование о реальном любовном треугольнике из жизни столичной литературной богемы, интересен попыткой наложения автобиографического материала на гётевский фаустовский архетип и введением, кроме того, мифологических, легендарных и поэтических фаустовских коннотаций.

Сергей Прокофьев, десятилетие спустя открывший для себя этот роман, написал на собственное либретто по нему одноименную оперу, в которой также ощутимы фаустовские аллюзии разного происхождения. Однако в прокофьевском “Огненном ангеле", художественно-литературный текст которого является важным органическим компонентом целого, представлен иной, чем у Брюсова, тип связи с мировой историко-фольклорной и литературной (в первую очередь, гётевской) фаустианой.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)