Гёте в русской культуре XX века 74

"ОГНЕННЫЙ АНГЕЛ": ФАУСТОВСКИЕ КОНТАМИНАЦИИ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА И СЕРГЕЯ ПРОКОФЬЕВА

 

Достаточно детальное следование Брюсова сюжетике, лексике и даже стилистике книги Шписа, явственный диалог текста романа с "Историей о Фаусте" 1587 года сочетаются с использованием не столь очевидных фаустовских реминисценций и аллюзий, связанных с традицией Гёте, которые выполняют двойную роль: с одной. стороны, способствуют, как и цитаты из немецкой народной книги, созданию определенной атмосферы в "фаустовских" (XI –XIII) главах "Огненного ангела", с другой – обуславливают глубинный фаустовский подтекст всего произведения.

Назовем сначала некоторые реминисценции из гётевской трагедии в "фаустовских" главах романа. Брюсовский Фауст в 1535 г. выглядит молодым человеком – как герой Гёте, продолжим мы аллюзию, прошедший через "Кухню ведьмы". Вызванная им в ходе магического сеанса Елена Прекрасная превращается в облако – так же, согласно авторской ремарке, растворилась в воздухе и гётевская царица Троянская, жена Фауста, после смерти Эвфориона. Напоминанием об известном – сценах "Погреб Ауэрбаха в Лейпциге" и "У ворот" – служат реплика Мефистофеля после потасовки с подвыпившими крестьянами в трактире и уподобление отношений Фауста и Мефистофеля отношениям хозяина и собаки. Все эти скрытые цитаты – штрихи к общей фаустовской архетипике XI –XIII глав "Огненного ангела", фиксирующие внимание на отдельных чертах и мотивах романа.

Гораздо существеннее, с нашей точки зрения, коннотации финала второй части трагедии Гёте в "фаустовских" главах брюсовского произведения.

Обстоятельства смерти Фауста в романе не освещаются, остается в тени и проблема окончательного торжества или поражения инфернальных сил: писатель ограничивается событиями трех мартовских дней 1535 года. Однако общая атмосфера "Огненного ангела" такова, что возможность оптимистического завершения фаустовской истории представляется не только гипотетической, но и реальной. И не потому, что Мефистофель Брюсова при всей своей готичности фигура опереточная.

Брюсовский Фауст убежден в правоте евангельских слов: "...Кто хочет душу свою сберечь, потеряет ее, а кто потеряет, тот сбережет". Эта фраза в устах героя – не образчик демагогической эквилибристики грешника или его жонглирования словами Священного писания. Напротив, в ней дана цельная концепция фаустианства, которая перекликается с гётевским пониманием проблемы. Фауст Брюсова проводит идею писателя о том, что существуют люди с фаустовским генотипом, которые вынуждены в некоторых обстоятельствах идти на сделку с чертом: "Как Господь Вседержитель Сына Своего единородного принес в жертву за сотворенный им мир, так мы порою приносим в жертву нашу бессмертную душу и тем уподобляемся создателю". Мотив познания созданного Творцом мира, познания, во имя которого можно отдать все и в конечном счете обрести себя и Господа, очень важен в брюсовском понимании феномена фаустианства и обусловлен влиянием на русскую литературу рубежа XIX – XX веков фаустовского архетипа, сложившегося под пером Гёте. Не удивительно поэтому, что в программном монологе брюсовского героя (254 – 255) звучат финальные аккорды гётевской трагедии с ее прославлением Фауста, стремящегося к Истине любой ценой и об* ретающего-таки смысл бытия в служении человечеству.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)