Гёте в русской культуре XX века 119

ГЁТЕВСКИЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ В "КАЩЕЕВОЙ ЦЕПИ" М. ПРИШВИНА

 

В "Кащеевой цепи", как в "Петербурге" и "Двенадцати", создан авторский миф о Христе. «Я художник и служу красоте так, что и сам страдающий бог, роняя капли кровавого пота, просит: “Да минует меня чаша сия"», – говорит Алпатову в конце романа великий художник. Пришвинский Христос привязан прежде всего к красоте мира, его образ заметно эстетизирован, а перифраза "страдающий бог" (Христос) – явная аллюзия на название цикла лекций Вяч.И. Иванова "Эллинская религия страдающего бога" (опубл. в 1904 г.). Но вера в Христа в пришвинском романе синтезирована с представлением об обожествленной природе. Это подтверждается в восьмом звене "Брачный полет" идеей "творчества природы", реализованной в образе "музыкального" дерева, "гудящего от пчелиной работы". Поэтому так важна убежденность писателя в "родстве со всем миром" человека, проявившаяся и в десятом звене романа – "Живая ночь".

Писатель также контаминирует в романе сказочные образы Марьи Моревны и Царевны-Лебеди с неомифологическим образом блоковской Прекрасной Дамы и проецирует на этот синтетический образ героинь реального плана. С помощью подобных проекций в "Кащеевой цепи" образуются цепочки двойников: Марья Моревна, Царевна-Лебедь – дворянские девушки Маша и Инна Ростовцева, Христос – Алпатов-революционер, Фауст – Алпатов-студент, странствующий художник, служащий красоте – Алпатов-писатель. В шутливой мистерии, разыгрываемой зайцами, хромой зайчик, победивший лису – двойник Алпатова, разбившего оковы Кащеевой цепи, а подруга зайчика – двойник Инны. Вместе с тем зайчик – "животный" двойник и Христа: он "виноват во всех грехах заячьего мира и, если даже не виноват, должен взять грех на себя и пострадать". Особенно интересы параллели Алпатов – Фауст, Амбаров – Мефистофель, Оствальд – Фауст и Вагнер.

В натуре Алпатова, увлеченно занимающегося в Лейпцигском университете и мечтающего об осушении болот в России, проступают черты Фауста, преданного знанию (седьмое звено второй книги романа называется "Юный Фауст"). Этой своей чертой автобиографический герой близок замятинскому Д-503 и самому Пришвину, писавшему в дневнике 1938 г.: "Я могу с большой пользой для себя и для всех жить, как Гамлет, как Фауст, как всякий центростремительный тип, пока хранится во мне достаточный запас Дон-Кихота". В этой записи по-неореалистически объединены такие разные типы, как Гамлет и Фауст, потому что в творческом сознании Пришвина русский Фауст – Алпатов несет в себе гамлетическое начало. Алпатова – художника по своей натуре – посещают порой сомнения в верности избранного рода деятельности, чувство неполноценности из-за несходства с окружающими.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)