Гёте в русской культуре XX века 1

ГЁТЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ: ОПОРА, ОРИЕНТИР И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

 

ГЁТЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ:

ОПОРА, ОРИЕНТИР И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Литература русского зарубежья, по-своему переживая отечественный исторический опыт, также обращалась к мотивам гётевских произведений, миросозерцанию и самому образу великого немца – либо отыскивая в них уже известный принцип универсализма, воспринимаемый в неоплатоническом духе, как знак утверждения не только взаимопереходности явлений, но и относительности, а следовательно, " неокончательное™", неглавности происходящего в земном бытии – и тем самым в определенном аспекте развивая гётеанские тенденции русского символизма "соловьевского" образца, но без проекций последнего в область социальной утопии. Либо черпая силы в неиссякаемом жизнелюбии великого "язычника", как он сам себя называл, в его опоре на красоту и гармонию "здорового" античного искусства, нередко стремясь при этом соединить, с помощью авторитета Гёте, "плотское" начало язычества с христианством (начатые еще в дооктябрьский период труды Василия Розанова, попытки создания "нового религиозного сознания" на эротически-чувственной основе Дмитрием Мережковским). Либо стремясь, в остром полемическом сопротивлении происходящим на Родине социально-политическим процессам, извлечь из произведений Гёте (в первую очередь – "Фауста") предупреждающие уроки.

Существенное влияние оказал Гёте на одного из ведущих символистов и духовных вождей русского зарубежья, во многом определившего интеллектуальную ауру первой эмигрантской волны – Вячеслава Иванова. Будучи, как и Гёте, поклонником античного и итальянского миров, русский поэт, однако, искал в них прежде всего глубинной эротической религиозности (сборник "Кормчие звезды", , и др.), что по сути противостояло живой, грубовато-чувственной эротике "Римских элегий" Гёте. Также оргиастическое начало, связанное для Иванова с "вечно-женственным", в подобном плане не рассматривалось Гёте, отождествлявшего, в частности, похоть ведьм Вальпургиевой ночи "Фауста" не с сексуально-половым, а с иррационально-животным, "темным", антибожественным, дьявольским импульсом. Здесь, таким образом, уместнее говорить о полемическом отталкивании от Гёте, чем о следовании в русле его мировоззренческо-эстетических концепций. В то же время родственно гётевскому стремление Иванова к сближению начал, которые после Ф. Ницше стали называть "аполлоновским" и "дионисийским", субстанциям светлого и трагического, эллинизма и христианства – стой, однако, существенной оговоркой, что для сына эпохи Просвещения Гёте страдания были лишь вехой на пути к счастью, необходимой для самопознания и самосовершенствования, а не продуктивным содержанием человеческой жизни, т.е. тем основным, что, по мнению Иванова, христианство с его религией Креста восприняло от языческого дионисийства ("Эллинская религия страдающего бога", 1904). Определенное влияние Гёте прослеживается в актуальном для европейского культурного сознания первой половины XX века (вспомним, например, тетралогию Томаса Манна "Иосиф и его братья") вычленении Ивановым anima (души) как пассивно-женственного и animus (духа) как действенно-активного начала, сближающего человека в своей созидательной потенции с Богом, и утверждении необходимости их взаимодействия для акта жизни и творчества (при том замечании, что полярность для Гёте, высекающая искру жизни, лежит не на "половых", а на этических полюсах – добра и зла, причем пассивно-женственное начало призвано снимать издержки этического неблагополучия, неизбежно возникающего в процессе деяния).

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)