Гёте в русской культуре XX века 12

ГЁТЕ КАК ИНДИКАТОР НАЦИОНАЛЬНОГО ЕДИНСТВА: РАЗНОСТЬ ПОДХОДОВ И ОБЩНОСТЬ ВЫВОДА

 

В этой связи симптоматичны как относительная неразработанность фаустовского героя в литературе русского зарубежья (с ним там сразу все было ясно), так и сравнительно быстрое угасание интереса к теме "вечно-женственного" в зарубежной и ее специфическая трансформация в отечественной литературе на территории России. Так, для русской диаспоры она исчерпала себя в творчестве Вячеслава Иванова и его последователей, видящих в вечно-женственном оргиастически насыщенную силу, способную скрепить в "Божественном Всеединстве" разнонаправленные векторы земного и внеземного бытия. Для писателей, оставшихся в России, "вечно-женственное", пережив серию постепенно "секуляризирующихся" модификаций в творчестве Блока – от "соловьевской" Софии-Премудрости и Любви до романтической Прекрасной Дамы, таинственной Незнакомки и неистовой Кармен, – символически умирает в образе Катьки из поэмы "Двенадцать", осененное образом Христа, словно уподобляющим смерть Катьки искупительной жертве Божьего сына, обусловливая этим возрождение к новой жизни облагороженного страданиями мятежника.

В начале XX века "консервационная" ипостась "вечно-женственного" существует также некоторое время как родственный Гретхен из первой части гётевской трагедии образ девушки, поющей в церковном хоре у того же Блока, как трогательный силуэт Гретхен из брюсовского стихотворения "Фауст", где, в соответствии с декадентским демонизмом раннего Брюсова, грешница осуждена Господом, ибо "тени", клубящиеся за спиною совратителя-Фауста, оказались сильнее "светлого гения" девической чистоты".

Конструктивная же трансформация "вечно-женственного" в отечественной литературе – это дитя ударных, во всех смыслах этого слова, 1930-х годов, эмансипированная, деятельная и жесткая Маргарита из "фаустовского" романа Булгакова, которая заставляет задуматься над проблемой известной феминизации, ослабления энергии действия у современного Фауста. Теперь часть задач героя переносится на хрупкие плечи его возлюбленной – уже не одного из "соблазнов" на жизненном пути искателя прекрасного смысла жизни, но постоянной спутницы и помощницы, своего рода замены Мефистофелю, также претендующей на душу героя, но не в целях ее унижения до "дьявольского" уровня животности, а, напротив, спасения и сохранения (однако не возвышения, в чем проявляется общая пессимистическая трактовка фаустовской коллизии в отечественной литературе XX в.). Примерно такова же роль Катерины в упоминавшейся поэме Юрия Левитан ского: она для нового растерянного, не блуждающего, но заблудившегося Фауста – лишь надежда на то, что в будущем эта "милая душа", "мое очищенье, мое искупленье, мое оправданье, мое испытанье", к которой автор Фауст заблаговременно обращается, отнесется к нему с пониманием и снисхождением – заменив, таким образом, суд Бога, внимания которого уже не достоин этот новый, дегероизированный и печальный Фауст, потерявший ощущение границы между добром и злом, "холодным" и "горячим", и потому должный быть извергнутым из "уст" Создателя.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)