Гёте в русской культуре XX века 16

КУЛЬТУРА И КОНТРКУЛЬТУРА: "ДВА" ГЁТЕ?

 

Искусство – во власти индивидуума, к творчеству способен только коллектив... Сама по себе, вне связи с коллективом, вне круга какой-либо широкой, объединяющей людей идеи, индивидуальность – инертна, консервативна, враждебна развитию жизни"). В первоначальном варианте статьи говорилось: «Возьмем ряд великих имен – Гёте, Байрона, Шиллера, Шелли, и мы еще раз изумимся емкости их душ, поражающему обилию интересов, знаний, идей... Эти люди помнили живые слова Вольтера: они “питали пламя духа своего всем, что нашли драгоценного в жизни, вводили в бытие свое все вообразимые интересы, раскрывали души свои всяким познаниям и чувствам"». Для поддержания этой концепции гения Горький решительно (хотя и неправомерно) дистанцирует Гёте от его героев – даже такого явно автобиографического, как Вертер. Позднее, в статье "История молодого человека" – предисловии к издательской серии “История молодого человека XIX столетия", Горький писал: «Вертер, герой романа Гёте, говорит: "То, что я знаю и думаю, могут знать и другие, сердце мое принадлежит только мне"... убеждение в своей “исключительности" должно было вызвать в единице ощущение социального одиночества... привить единице странную болезнь, – ее можно назвать социальной слепотой. Вообразив себя гением, силою, которая способна единолично разрешить все “загадки бытия" и судьбы народов, молодой человек не находит для себя места в жизни, и ему некуда было деваться, кроме как “замкнуть дух свой в самом себе, бежать в Фиваиду эгоцентризма и мистики..."». И далее, с непосредственным переходом к теме Фауста: «"Исключительные личности" – эти “лишние люди" буржуазии... были и остались ее кровными детьми... Очень характерно, что XIX век в литературе многократно восстановил и разработал средневековую церковную легенду о человеке, который в жажде славы и наслаждений продал душу свою дьяволу. Легенду эту обрабатывали Гёте, Клингер, Ленау, Поль Мюссе в романе "Пан Твардовский", приписываемом Крашевскому; она у нас выдержала бесконечное количество “лубочных" изданий. Настоящим героем этой легенды является, в сущности, не Фауст, а Дьявол, символ того самого разума, работа которого в XVIII веке разрушила церковно-феодальную идеологию государства дворян. Во всех Фаустах рассказывается, что из договора, из союза с Дьяволом – разумом человек никакой пользы для себя не извлек, а только преждевременно попал в ад. Это совершенно верно, если адом считать жизнь, так бессмысленно и бесчеловечно устроенную мещанином Европы и Америки» (Горький М. Там же. С. 164– 165). Помимо непримиримого отторжения всех форм индивидуализма, вышесказанное обнаруживает недостаточное знание Горьким гётевского "Фауста" – и не только второй, но и первой части трагедии, где однозначно и неоднократно говорится о том, что Мефистофель явился отнюдь не как носитель разума, а именно как проповедник скепсиса, сомнения в наличии и, главное, "функциональном" использовании человеком своего разума: об этом дьявол сообщает и в "Прологе на небе", и в "Рабочей комнате Фауста" ("Мощь человека, разум презирай"). Гётевский же Фауст, напротив, доказывает, что не что иное как поиск разума выводит человека за пределы "животного" эгоизма к высоким альтруистическим движениям души и действиям (осложненным своими проблемами – но это уже другой вопрос).

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)