Гёте в русской культуре XX века 3

ГЁТЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ: ОПОРА, ОРИЕНТИР И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

 

Особая роль художника как рупора народной памяти ("воспоминания") у Иванова (в противостоянии концепции "олимпийства" истинного поэта, в русле которой часто трактовали Гёте и которая самому Гёте с его пониманием гения как "идеально-нормального" субъекта была принципиально чужда) сближается с гётевским взглядом на творца как на современную модификацию пророка, разделяющего заботы каждого из малых сих и открывающего "двери в рай" (выражение Иванова) многим и многим (гётевское: "Зачем так страстно я искал пути, / Коль не дано мне братьев повести!"). Демиургические же возможности искусства для Иванова, как и для Гёте, наиболее полно реализуются в трагедии, драме, возрождающих традиции народного, "соборного", площадного действа (от которого, как известно, шел Гёте к своему "Фаусту").

Гётевское "человекообожествление", особенно отчётливое в "Прометее", где "ничтожество" богов, поддерживаемых лишь верой некоторых глупцов и доверчивых детей, противопоставлено силе и достоинству человека, проявляется и в мелопее Иванова "Человек", а пафос строк философского стихотворения Гёте "Божественное", утверждающих: "Человек один / Может невозможное: / Он различает, / Судит и рядит, / Он лишь минуте / Сообщает вечность...", перекликается со следующим постулатом русского писателя: "Человек, взятый по вертикали в свободном росте в глубь и высь, – единственное содержание искусства... Бог всегда по вертикали Человека".

Признавая органическую взаимосвязь смерти и возрождения, Иванов в русле гётевского мировидения пытается найти "исторический мост", определить логическую причинность между революцией (для Иванова – внерелигиозным, для Гёте – неестественным, и для обоих – разрушительным актом) и культурой, исходя из общего обоим писателям принципа преемственности в пространстве человеческого духа (о чем подробно говорится в совместной книге-диалоге Иванова и М.О. Гершензона "Переписка из двух углов", 1921).

В этой связи показательно и развитие в литературе русского зарубежья фаустовской темы, опиравшейся как на известную с предреволюционных лет трактовку гётевского героя в качестве "сильной личности" (в том числе – статья Д.С. Мережковского "Гёте", 1915), так и на идущую от С.Н. Булгакова, С.М. Соловьева, а также одного из видных литературоведов русского зарубежья А.Л. Бема (статьи "Фауст в творчестве Пушкина", "Осуждение Фауста", "О Достоевском", 1932– 1933) и отчасти Вяч.И. Иванова (статьи "Кризис индивидуализма", 1909; "Гёте на рубеже двух столетий", 1912) концепцию дьяволизованного Фауста, не противостоящего, но родственного по сути Мефистофелю, обнаруживающего изначальную опасность человеческой жажды познания и действия, этой попытки самообновления и самовыражения посредством крушения личности "другого" (концепцию, предвосхитившую общемировой литературный процесс дегероизации и "сатанизации" фаустовского героя XX столетия).

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)