Гёте в русской культуре XX века 6

ГЁТЕ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ: ОПОРА, ОРИЕНТИР И ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

 

Близость к роману "Мы" (и тем самым к острейшим проблемам гётевского "Фауста") обнаруживает пьеса одного из наиболее талантливых бывших "серапионов" Л.Н. Лунца "Город Правды". Здесь говорится о построенном с лучшими намерениями городе-государстве, где высшие идеалы равенства подменены стереотипом одинаковости, люди безлики, нет страстей и жажды познания, жизнь размеренна, монотонна и пуста, – оттого и искатели счастья покидают её. Так в новой трансформации проступает, с одной стороны, излюбленная гётевская тема поиска, стремления, блуждания – пусть даже с неизбежными ошибками, – как единственно достойного и оправдываемого земного пути человека, а, с другой, выражается сомнение в благотворности реформаторских усилий не только для каждой отдельной личности, но и для нравственного здоровья общества в целом.

"Замятинскую" (и идущую от Гёте) тему опасной "изнанки" прогресса, подчиняющего и растворяющего человеческую индивидуальность, поддерживает и повесть И.Ф. Наживина "Искушение в пустыне" – также своеобразное продолжение и опровержение "Фауста" Гёте, антиутопия о жизни коммунистической колонии на одном из океанских островов.

Продуктивными для дальнейшего развития отечественной (и мировой) фаустианы явились как модификация фаустовского героя в рассказе Е.Н. Чирикова "Фауст", предвосхитившая вереницу дегероизированных, будничных, опустившихся под влиянием непробиваемой косности повседневного бытия Фаустов XX века, так и христианизированный герой романа B.C. Яновского "Портативное бессмертие" (1938 – 1939), написанного не без влияния Н.Ф. Федорова, B.C. Соловьева, H.A. Бердяева, а также Р. Штейнера, произведения, в котором проводится мысль о необходимости для общего благоденствия прежде всего духовного преображения человечества (тезис, разделяемый, как мы уже видели, героем самого известного "фаустовского" романа русской литературы XX века – "Мастер и Маргарита" М.А. Булгакова).

Важный для Гёте мотив неприятия филистерства, "животности", послушной "усредненности", застоя был подхвачен литературой русской эмиграции и в другом, также симптоматичном для данного пласта отечественной культуры XX столетия аспекте – бегства в "культурное пространство", в мир специфических переживаний художника – "аристократа духа", одного из "миссионеров", призванных хранить золотой запас культуры.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)