Гёте в русской культуре XX века 155

ГЁТЕ И БРОДСКИЙ: “РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ”

 

Ощущение вечности – остановившегося, замершего, прервавшегося хода времен – передает только слово поэта. Только его элегии. Горациева мысль выражена И. Бродским не риторически, а своего рода тайнописью? Почему тайнописью? Смысл рождается из мелочей мозаики, которая постепенно выстраивается в узор, в знак, в текст. В четвертой элегии: "Две молодых брюнетки в библиотеке мужа той из них, что прекрасней" читали не что-нибудь, а Книгу Судеб. То не была жанровая зарисовка, они вглядывались все в то же грядущее, чтобы отличить, как уже говорилось, время от жизни, малое – от бесконечности.

В элегиях Бродского предпринята попытка воспроизвести не только некое условное единство времени (настоящего и вечности), но и единство места: "В этих широтах все окна глядят на Север".

Сегодня принято рассуждать о взаимовлиянии северной и средиземноморской культур, причем на современную цивилизацию, как будто, определяющее воздействие оказали римские древности. Притягательность Италии для Гёте, Байрона и всех романтиков общеизвестна. У Бродского исторический поворот предопределен вторжением варварских племен с севера, остановить которое было уже невозможно: "Больше туда не выдвигать кордона". И рядом строка: "Только буквы в когорты*строит перо (опять перо! – В.П.) на Юге". В девятой элегии ощутима мысль о бессилии письменной перезревшей культуры перед варварской дикостью. Но письменное слово продолжает жить и в десятой элегии снова как антипод Смерти, образ которой Бродский заимствует здесь из дантова Ада. Но это там, в запредельном мире, а здесь: "Рим, человек, бумага, хвост дописанной буквы – точно мелькнула крыса". Опять в "Римских элегиях" Бродского почти навязчиво звучит мысль о написанном зафиксированном слове, которое преодолевает отдельное человеческое существование автора и останется с человечеством.

В отличие от Гёте поэт двадцатого столетия почти не включает в ход размышлений исторические параллели. Это так непохоже на Бродского! Но одиннадцатую элегию, словно спохватившись, он начинает с перечисления: "Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина". Упоминание их вызвано созерцанием мраморных скульптур. Кстати, в "Римских элегиях" нет практически упоминаний никаких достопримечательностей, элегии никак не путеводитель.

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)