Гёте в русской культуре XX века 156

ГЁТЕ И БРОДСКИЙ: “РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ”

 

В перечень неверных вдохновительниц поэтов древнего Рима попала и наша современница Микелина, бывшая когда-то возлюбленной Бродского и возникшая в строфах "Пьяццы Матёи":

Я пил из этого фонтана в ущелье Рима.

Теперь, не замочив кафтана, канаю мимо.

Моя подружка Микелина, в порядке штрафа мне предпочла кормить павлина в именье графа.

Поэт далее не стесняется назвать вещи своими грубыми именами. Но Микелина, промелькнувшая в 1981 г. в строфах "Пьяццы Матёи", тогда же через запятую упомянута и в "Римских элегиях". Л.М. Баткин справедливо обнаружил в этом, казалось бы, случайном альянсе значительный смысл: "Она совершенно обнажена, что для нее совсем не трудно, но на сей раз – необычайно ликующе, словно бы на миг она стала тоже античной, бессмертной. Соблазнительное видение меж анонимных каменных торсов, которые, благодаря ей, становятся тоже сегодняшними, обретает живую плоть и имена. Микелина является ради торжественной римской вечности, без нее уже неполной".

На сей раз не слово, а плоть связует столь отдаленные времена! Плоть героинь обрела вечность, их обессмертило слово (Катулл) и мрамор.

Но Бродский все-таки, несмотря на их притязания на вечность, нарекает бюсты и статуи: "Временные богини!" Одиннадцатая элегия наиболее эротична, в этом можно увидеть подобие гётевским "Римским элегиям". Телесное воплощено детально, но только для того, чтобы еще раз заявить о тленности живой и даже мраморной плоти в отличие от словесной материи.

"Римские элегии" И. Бродского в противоположность оптимистическим одноименным элегиям И.В. Гёте трагичны. В двенадцатой, заключительной элегии, обретенное время – остановившееся? – влечет в пустоту и черноту, которые являются личностным синонимом вечности, истолкованной поэтом как растворение в бесконечности. Рим – вечен, человек – нет. Прикосновение к вечности страшит напоминанием об этом. Двенадцатая элегия самая загадочная, искусно зашифрованная, субъективная и в чем-то оказавшаяся пророческой.

Остановившееся замершее мгновение для Бродского становится синонимом смерти, ибо жизнь останавливается лишь для того, кто изречет роковую фразу Фауста. В этом плане финал последней элегии – развязка всего сюжета цикла:

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)