Гёте в русской культуре XX века 153

ГЁТЕ И БРОДСКИЙ: “РИМСКИЕ ЭЛЕГИИ”

 

В античную эпоху грустное содержание было вовсе не обязательно присуще элегиям, как это стало свойственно элегиям новейшим (Парни, Мильвуа, позже Ламартин). Гётевские элегии, как "Атогез" Овидия, пронизаны радостным ощущением счастливой взаимной любви. Следуя любовным элегиям Овидия, Гёте изобретает ситуации радостные, а иногда ненадолго огорчительные, близкие ренессансной новелле (пересуды об утехах вдовы, которой надоело плакать по мужу, элегия четвертая) или просто анекдотические (о пугале, которое отогнало влюбленного, элегия шестнадцатая). Но практически каждая элегия проецируется на устойчивые мифологемы или сопрягается с известными легендами (богиня молвы Фама в девятнадцатой элегии – иносказание о веймарском обществе; праздник по случаю сбора урожая преображается в Элевсинские празднества – элегия двенадцатая).

Цикл элегий завершается риторическим вопросом, кому поэт может доверить тайну, ибо неведомой тайна оставаться не может. Он выбирает гекзаметры и пентаметры, которым поручает поведать квиритам чудесную тайну, и тем самым придает пережитому бессмертие.

Сокровенное обретает гласность, Гёте отпускает тайну в вечность.

Точкой соприкосновения двух одноименных циклов элегий Гёте и Бродского становится отношение ко времени. У Гёте цель – восстановить воспоминания, включить их в контекст всемирной литературы, придать им статус классики. У Бродского главное – стремление удержать сиюминутное, мгновенное запечатлеть. Пластичность "Римских элегий" нашего современника в том, что он пытается движущийся динамичный пейзаж, переменчивое состояние души остановить, дабы текущий миг стал частицей вечности. В этом, думается, есть перекличка с Гёте, но не с "Римскими элегиями", а, скорее, с "Фаустом", точнее, его завязкой: "Остановись, мгновенье! Ты прекрасно". Эти слова Гёте Бродский цитирует в статье о Мандельштаме "Сын цивилизации". Второй раз Бродский цитирует их в ироническом контексте, создавая образ просвещенного нациста, в "джентльменский набор" которого входит и Гёте, а сам он, преодолевший все моральные планки, воображает себя эдаким самозваным Фаустом XX века. Вот характерная выдержка из этого макаронического стихотворения "Два часа в резервуаре":

 

(–) Предыдущая _ Следующая (+)